Gara Vasara Team

(Продолжение) Часть 1.

Джалалиддин снова стал настоятелем медресе и наставником обители дервишей. Снова вел беседы с мюридами, читал проповеди, наставлял учеников, участвовал в диспутах с богословами, устраивал меджлисы, на которые был открыт доступ всем горожанам. Люди сделались для него куда яснее, чем прежде. Он читал их, как раньше читал открытую книгу: ведь он испытал почти все из того, что могут испытать они, и в воображении своем прошел весь путь, который проделал человек прежде, чем стать человеком. Речь его стала скупей и убежденней и, главное, брала за сердце. Слово всегда било в цель. Все многолюдней становились его меджлисы, прибавилось в обители и мюридов.

За три года тариката Сеид Бурханаддин посвятил Джалалиддина в сокровенные тайны мистического пути, раскрыл перед ним сущность концепций суфизма, основанных на идее постижения скрытого от непосвященных знания через собственный психологический опыт.
Однако сразу же заметим, суфизм суфизму рознь. В его многовековой истории наблюдались самые разные течения и группы – от по-своему принимающих сложившееся богословие, до весьма строго придерживающихся буквы его закона.

Почерпнув многое из предшествующей исламу религии зороастризма, суфии признавали единство Вселенной, считая, что все происходящие в природе и обществе процессы подчиняются общим законам. Потому и занимались познанием самих себя, как микрокосмоса, полагая, что одновременно познают и весь мир, то есть макрокосмос. Вот почему на извечный вопрос, где находится мир Абсолюта, Джалалиддин отвечал: «В вашем сердце».

Единственным средством познания Истины Руми считал любовь. Например, любовь ювелира к своему ремеслу, говорил Джалалиддин, ведет его к познанию истинных качеств металла, скрывающихся в нем тайн, а, следовательно, и к овладению приемами и способами его обработки. Причем процесс овладения тайной металла есть для мастера одновременно и процесс познания самого себя. Совершенное же мастерство – растворение мастера в материале, отождествление себя с ним – подобно познанию абсолютной Истины и предполагает полное слияние субъекта с объектом в единое целое. Но, поскольку в этом мире такое слияние не достижимо, то единая и абсолютная Истина познается лишь относительно, в то время как полное отождествление мыслится лишь в мире ином, мире Абсолюта. Стремление к постижению Абсолюта и невозможность такого постижения составляют суть поэтической диалектики Джалалиддина Руми, и в этом ее отличие от традиционного суфизма, считавшего возможным постижение абсолютной Истины.

Стремясь к Абсолюту, Джалалиддин считал высшей любовью любовь к Истине. При этом, подобно суфийским аскетам, никогда «не оскоплял» человека презрением к любви плотской, земной, или, как он сам выражался, «любви преходящей». Он сравнивал любовь со светом Солнца. Всякая любовь – к ремеслу, к земле, к родине – была для него ступенью к любви истинной, а, следовательно, благом. Но себялюбие, обрекающее человека на вечное заточение в темнице собственной шкуры, уподоблял ослеплению.

Заметим также, что ни Руми, ни его ученики никогда не называли себя суфиями, но всегда – «ашиками» (влюбленными), ибо не логика, а любовь была их поводырем на пути познания. Любовь для Руми – движитель всего сущего. По его мнению, любить умеет и зерно, и растение, и животное, но только кожей своей, своим телом. И лишь человек умеет любить одновременно и телом, и разумом, и воображением, и памятью.

На психологии любви с ее стремлением к слиянию, растворению друг в друге, но с недостижимостью тождества, и было построено миропонимание Руми, которым двигала неутомимая жажда гармонии с миром.

В 17 лет, по его мнению, любовь к прекрасной Гаухер исцелила его от душевной немоты, научила первым словам на языке сердца. И потому в своих стихах он славил любовь к женщине, ибо именно в любви к себе подобному человек может познать, как собственную сущность, так и человеческую сущность вообще. И пляска, в которой порой кружился седобородый старец, оглашая мир восторженными стихами о слиянии с «Любимой», была не блаженным слушанием суфиев, а самозабвенным единением в Любви со всем миром.

Как видим, суфизм Руми и его наставника Сеида Бурханаддина был совершенно иным, нежели «казенный», или традиционный, как принято говорить. Джалалиддин никогда не был абсолютным аскетом, считающим благом исключительно все духовное, однажды и навсегда отрекшимся от мира материального. Этот мир был для него также божественен и дорог, как мир тот. Он был нормальным человеком, жил среди людей, много работал, состоял в браке, имел детей, наслаждаясь всеми прелестями земного мира и помогая в этом другим. При этом он никогда не забывал о мире духовном, точнее, не разделял эти два мира, а объединял их, как взаимодополняющие, которые в его понимании оба были божественными.

Руми очень много предавался думам о Боге, философским размышлениям на самые разные темы, поискам ответов на самые разные вопросы, принимал участие в многочисленных собраниях и диспутах богословов. В то же время, в отличие от подавляющего числа этих богословов, он любил музыку, танец, занимался пением и стихосложением. Джалалиддин ввел обычай во время меджлисов слушать игру на флейте («нае») и лютне («ребабе»), петь стихи собственного сочинения, плясать под музыку. Руми считал, что земная музыка есть отражение музыки небесных сфер, выражающей изначальный трепет творения, а священный танец дервишей, носящий характер настоящего богослужения, олицетворяет головокружительный хоровод планет, наполняющий Космос торжествующей радостью. Но, что самое главное и «возмутительное» для того времени и тех условий, – Руми боготворил женщину, относился к ней с любовью и уважением, никоим образом не умаляя ее достоинства, не принижая ее роль в жизни общества, и потому позволял женщинам участвовать в меджлисах.

О женщине Руми говорил так:
«Женщина не только любимая. Не только создание, но и творец. Много ли людей в состоянии понять творца? Много ли мужчин понимает женщину? Привыкших к темноте свет Солнца ослепляет. Не оттого ли факихи , зарывшись, как черви, в свои книги, велят закрывать лицо женщинам, запирать их в гаремах, не внимать их речам и даже имени их не высекать на камне надгробном, что им, привыкшим к тьме ученого невежества, непереносим ослепительный свет женского сердца? Ссылаются при этом на стих Корана: «Мужья стоят над женами». Но повторять чужие слова – не значит понимать их смысл. Во времена пророка Мухаммада женщины не закрывали лица, и сколько их прославилось делом и словом! Мужами не родятся, ими становятся. В мужестве и зрелости множество женщин выше мужчин».

Взгляды Руми никак не укладывались в мозгу «традиционных» богословов, кадиев и факифов, которые все это слышали и лицезрели, но которые никогда не осмеливались открыто противостоять самому Моулана (Моулана (букв.) – «Наш господин», титул высоких духовных особ, который впоследствии, благодаря тому, что так его именовали люди, стал псевдонимом поэта. Поэтому ныне, когда говорят «Моулана», имеют в виду Джалалиддина Руми).

В это же самое время Руми была основана (впоследствии возглавленная его сыном Веледом) новая суфийская группа «Моулавийа», известная в Европе как секта «вертящихся дервишей», последователи которой называли себя «моулави». Послушники, вступавшие в этот орден, подобно в свое время Руми, первым делом изолировались от общества, проводя в монастыре 1001 день: первый год они посвящали служению ближнему, второй – служению Богу, а третий – заботе о собственной душе. Посвящение давало им право участвовать под руководством шейха в церемонии космического танца, который во время коллективных радений этого суфийского братства играл значительную роль.

Дервиши, одетые в белые одежды (символ погребального савана), в высоком головном уборе из войлока (на символ могильного камня), закутанные в длинные черные плащи (олицетворение могилы), которые сбрасывались в начале танца в знак освобождения от плотской оболочки для нового рождения, кружились вокруг танцующего в центре шейха, как планеты кружатся вокруг Солнца. Так, по их мнению, под звуки флейты и барабана осуществлялся их высший союз с Богом.

Поэтический дар и личная популярность Руми привлекали к учению суфиев многочисленных поклонников, а Конью, столицу Рума (отсюда еще один псевдоним поэта – Руми), как мусульмане называли тогда Малую Азию, где жил и работал «Наш господин», превращали в Мекку суфизма. Здесь великого Моулана, отринувшего все условности традиционных богословов и открывшегося в истинной любви к Богу, нередко можно было видеть на улице кружащимся под звуки ребаба и бубна.

Вот как происходил этот танец: «Стихи Джалалиддин обычно произносил вслух. Ритм, звучавший в них, обладал неодолимой силой. Он подчинялся ей, но не вдруг. Сначала прислушивался, склонив голову к правому плечу, затем неспешно, как будто сопротивляясь, поднимался на ноги. Подобрав полу халата, делал первый шаг и, откинув левую руку с бессильно повисшей кистью, медленно поворачивался на месте. Перед его духовным взором возникала гармония Вселенной с ее вечным кружением: планет вокруг Солнца, семи сфер Неба вокруг Земли. И гармония эта завладевала всем его существом. Тогда он вскидывал правую руку и начинал кружиться в пляске. Сперва не торопясь, затем все быстрее и быстрее, покуда не забывался в радостном слиянии с ритмом, разлитым в мироздании, ритмом, чьей бледной тенью были музыка стиха и пение ребаба...

На полпути жизни, в 37-летнем возрасте (вскоре после того, как Сеид Бурханаддин навсегда покинул этот мир), судьба преподнесла Джалалиддину новый бесценный подарок – еще одного Учителя. Человеком, буквально ворвавшимся в жизнь Руми, чьи идеи оказали решающее на него влияние, стал бродячий суфийский проповедник Шемседдин Тебризи. Именно этот странный взыскующий мистик возжег в душе Джалалиддина огонь мистической любви, абсолютной и всепоглощающей, выпустив на волю его великий поэтический дар.

(Шемседдин Тебризи (сокр. имя – Шемс, с фарси «шемс» – Солнце) – известный азербайджанский поэт и мыслитель, один из авторитетнейших суфиев своего времени. Биографических данных о Шемси Тебризи очень мало, а все, что известно, покрыто ореолом таинственности. Из его произведений и суфийской деятельности видно, что он получил очень хорошее богословское образование, некоторые биографы даже приписывают ему шахское происхождение. Говорят, он отличался необычайной физической красотой и духовной чистотой. Еще будучи молодым, получил имя «Мюршиди-камил» («Cовершеннейший мюршид»). Очень много путешествовал и имел немало последователей и учеников. Согласно книге Радия Фиша, биографа Руми, 26 ноября 1244 года в турецком городе Конье, остановившись в караван-сарае рисоторговцев, Шемс встретился со знаменитым впоследствии поэтом Джалалиддином Руми. Место их встречи современники образно назвали «Встречей двух Морей», или «Мардж аль-Бахрайн».

Как пишет Радий Фиш: «Был обычный осенний день. Не сошлись в битве в тот день великие армии, чтобы решить судьбу империй. Не взошел на престол основатель династии, которая повелевала миллионами. Не был открыт ни новый континент, ни новый вид энергии. Ничего, что поразило бы воображение и сразу заставило бы людей запомнить эту дату, не случилось в тот неимоверно далекий теперь день. Просто встретились два человека. Но чем дальше отступает во тьму веков тот день, тем необычней кажутся последствия этой встречи. Встреча двух людей, которые открыли себя друг в друге, – всегда чудо, может быть, самое удивительное из всех чудес… Два человека не только открыли себя друг в друге, они совершили великое открытие – человека для человечества… В этот день родился для мира один из величайших поэтов земли, Джалаладдин Руми, воплотивший в своей поэзии верования, чувства и предания народов огромного региона и выразивший в ней с небывалой силой величие человеческого духа в его бесконечном стремлении к совершенству».)

Три месяца без перерыва продолжалась беседа Джалалиддина Руми с Шемседдином Тебризи, после чего всем, кто знал Руми, показалось, что он умер, а в его облике родился другой человек. Что же это был за мир, куда позвал его таинственный друг и наставник, каким знанием его наделил?

Шемседдин, подобно многим суфийским мыслителям, придерживался монического взгляда на мир, был убежден в его единстве. Но, познакомившись со всеми школами суфизма, не примкнул ни к одной из них, считая, что «шейхи и суфии – разбойники с большой дороги», превратившие в цель веру. В результате этого в руках ученых и богословов наука и вера стали «завесой, скрывающий Истину», в то время как ни наука, ни вера – не цель, а только средство.

А что же цель? «Все на свете есть жертва человеку, – говорил Шемседдин. – Только человек – жертва самому себе». Продолжая: «Господь изволил почитать не престол и не небеса… Нужно полюбить обладателя сердца, стать помощью ему… Человек, познавший себя, познал все». И еще: «Лица всех людей повернуты к Каабе. Но убери Каабу, и станет ясно: все они поклоняются сердцу друг друга. В сердце одного человека – поклонение сердцу другого. А в сердце другого – поклонение сердцу первого». Цель – человек. Но отнюдь не всякий. Тот, кто занят лишь собственными нуждами и интересами, кто не поднимается над каждодневной суетой по обеспечению самого себя жизненными благами, сам становится завесой к собственной сущности как человека.

Цель – совершенный человек. Но, кто он, этот совершенный человек? Человек, познавший себя и забывший о себе. И эти воззрения Шемседдин Тебризи передал Джалалиддину Руми, ловившего каждое слово из уст своего наставника.

Все сущее, считал Шемседдин, есть проявление божественного универсума. Совершенный человек – цель, венец творения. Отсюда вывод: познавший себя и в самозабвении слившийся с миром человек подобен Богу. Если совершенный человек богоравен, то священно всякое стремление человека к самосовершенствованию, к самоотдаче, самозабвению в труде, в любви, в обожествлении совершенного человека. Согласно Шемседдину Тебризи, люди не разделяются по богатству, знатности, положению и даже по религии. Для него все они – люди. Вот в каком смысле следует понимать слова о Руми, сказанные впоследствии о нем его сыном Веледом: «И стало для него все едино: что низкое, что высокое».

«Все ссылаются на своего шейха, – говорил Шемседдин. – Я же пью воду из самого источника». И упорно отвращал взор Джалалиддина «от созерцания Месяца, отраженного в тазу», указывая «на Месяц на небе». В Джалалиддине он обрел человека, разделявшего его взгляды, потому и раскрыл таившиеся в том неведомые дотоле ему самому силы.

Прежде Джалалиддин был постоянно погружен в чтение священных книг, богословских трактатов, суфийских стихов отнюдь не оптимистического содержания. Теперь же слезы и стенания сменились гимнами радости быть совершенным человеком, гордостью за него, верой в его величие и всемогущество. Шемседдин, сам не чуждый книжной образованности, увидел: его друг постиг всю ученую премудрость времени. Здравым смыслом простолюдина он понял: как и многим ученым мужам, книги заслонили Джалалиддину окно в мир, а живую жизнь духа облекли в саван мертвых догм.

Внутренние силы Джалалиддина, придавленные тройным гнетом (богословскими авторитетами, освященными его отцом Султаном Улемов, книжной ученостью, подтвержденной дипломами дамасских и халебских шейхов, суфийским самосовершенствованием, пройденным под началом Сеида Бурханаддина), оказались настолько огромными, что обрели взрывчатую мощь, скопившись, как пар под давлением в кипящем на огне котле. Шемседдин первым увидел эти силы и приоткрыл крышку, открыв Джалалиддину новый мир. И тогда на весь мир в сердце Руми зазвучал голос бубна – тот голос, который он сам жаждал услышать долгие годы.
Жизнь изменилась. Прежде Джалалиддин поучал мюридов, давал фетвы правоверным, читал проповеди, наставлял учеников, дискутировал с улемами. Теперь же молитвы и проповеди сменились стихами и музыкой, стенания и плач – песнями и плясками, поучения, фетвы и диспуты были заброшены. Прежде он был постоянно скорбен, голова понуро опущена. Отныне он стал весел с лица, радостно упоен, и беспредельно счастлив. Книг в руки почти не брал, их сменили най и ребаб.

Превратив Джалалиддина в своего единомышленника, Шемседдин направил его по иному пути – свободного раскрытия своего внутреннего мира, которое одновременно стало выражением сути самого Шемседдина.
Этим путем было «сэмá» – музыка и пляска приводили Джалалиддина в то вдохновенное состояние, в котором сами собой рождались самозабвенные стихи. Шемседдин Тебризи сделал его поэтом.

Таково вкратце то новое знание, которое открыл Джалалиддину Руми Шемседдин Тебризи, и которое стоило тому жизни. Организатором его убийства стал исполненный гордыни и зависти второй сын Руми – Аляэддин. После того как Джалалиддин узнал всю правду обэтом, он больше никогда не видел в лицо своего второго сына, бесследно сгинуло и его потомство.

После смерти Шемседдина Тебризи Джалалиддин Руми начал соединять преподавание мусульманской учености с суфийской практикой прямо в коранической школе, чего до него никогда не было. В своих воззрениях он стремился занимать промежуточную позицию между мистикой и мусульманским богословием. Как известно, суфизм с самого своего возникновения был не отделим от поэзии. Вначале на суфийских меджлисах просто пели народные любовные песни. Затем специально для меджлисов суфии сами писали стихи – рубаи и газели, в которых иносказательно старались передать психические состояния «Взыскующего Истины», что должно было вызывать у слушателей соответственный эмоциональный отклик. Вскоре ораторская и проповедническая деятельность потребовала от участников меджлисов более развернутого изложения той или иной стороны суфийской доктрины, в связи с чем в свое время родились аллегорические назидательные поэмы таких персидских поэтов, как Ансари, Санайи и Аттар. В конце концов, суфийская поэзия выработала свои собственные традиционные образы и метафоры. На вершине этой традиции стоял Джалалиддин Руми. Любимые образы его поэзии – зеркало, отражение и тень. Объективную реальность он полагал тенью, отражением иного (идеального) мира, который считал единственно истинным. То есть принимал действительность за отражение, а отражение за действительность. И если, не забывая об идеализме Руми, продолжить его излюбленную метафору, то можно сказать, что его поэзия – незапятнанное зеркало, в которое на протяжении восьми веков глядится человечество. Ибо в этом зеркале со всей глубиной и ясностью отражены душевный мир человека, законы его движения, а через него и закономерности развития мира действительности. Руми боготворил мир высший и терзался несправедливостью мира, в котором жил, искренне переживая за людей, сердца которых затянуты пеленой алчности, зависти, корыстолюбия и прочих пороков: «Сколько вокруг людей! Но зеркала их душ занавешены себялюбием. А разве они себя любят? Нет, их любовь – питье, еда, вещи, деньги, власть... Их души – амбар, где без всякой связи, в беспорядке свалены предметы, среди которых они сами такая же бессмысленная неодушевленная вещь...

Руми мечтал, чтобы каждый человек смог «увидеть всеобщий единый смысл в каждой травинке, каждом небесном светиле, в мысли, шевельнувшейся в голове, в ребенке, шевельнувшемся во чреве, обнаружить всеобщую связь и всем своим существом ощущать ее». В своих стихах он обращался ко всему миру, ко всем людям без различия рас, религий, национальностей и сословий:

Дай нам вина единства вкусить, поровну всех напои,

чтобы вместе мы все собрались,

И различья, что видимость только одна,

разом смогли устранить.

Все мы – ветви единого древа,

Все мы – воины единого войска.

Уходя из этого мира, Руми, следуя принятому им принципу отражения, воспринимал свою смерть как рождение:

О, все, кто рожден!
Когда смерть постучит в вашу дверь, не пугайтесь!
Смерть – второе рожденье для тех, кто влюблен .
Так рождайтесь, рождайтесь!

zoroastrian.ru